Ток-шоу «Коломийцевы»
О спектакле Олега Липовецкого «Последние» в театре «Шалом»
Театр «Шалом» продолжает осваивать площадки Сцены на Новослободской, открывшейся в начале сезона. В сентябре на Большой сцене состоялась премьера Петра Шерешевского «Натан Мудрый», а в ноябре художественный руководитель театра, Олег Липовецкий, выпустил здесь спектакль «Последние» по одноимённой пьесе М. Горького.
Написанная в 1907–1908 годах, пьеса повествует о семье отставного полицмейстера Ивана Коломийцева. Уже подавлено декабрьское восстание, в России назревают события исторического масштаба, но Коломийцевы предпочитают «вариться в собственном соку». Их добровольная изоляция и нежелание адаптироваться к меняющейся реальности разрушают семью: они становятся «последними» людьми уходящей эпохи.
Дом Коломийцевых подробно описан Горьким в ремарках и практически является действующим лицом пьесы, однако Олег Липовецкий — режиссёр, сценограф и видеохудожник спектакля — полностью отказывается от предметов быта: он помещает героев на поворотный круг с десятью стульями, который медленно вращается бóльшую часть действия. Рассадка зрителей по периметру как бы оголяет актёров — в почти пустом пространстве им негде «спрятаться». Формат ток- или реалити-шоу поддерживается экранами, которые развешены над кругом и транслируют то авторские ремарки, то коллаж из архивных кадров начала XX века, то отрывки из современных новостных репортажей, то мокьюментари, созданное видеохудожниками Александром Плахиным и Михаилом Купрыгиным. Световое оформление Евгения Ганзбурга также напоминает освещение в телестудии: прожекторы направлены на середину круга и безжалостно слепят лучами. Визуальную актуализацию завершают костюмы, придуманные актрисой театра Алиной Исхаковой: так могли бы одеться современные люди разных поколений, приглашённые к участию в телепередаче.
При переносе действия в столь технологичное пространство возникают проблемы с текстом. Он значительно сокращён, но оставлены историзмы и архаизмы. Из-за этого можно услышать и увидеть, как мужчина в офисном костюме отказывается от должности полицейского исправника, а его дети в джинсах и кедах сообщают, что к ним «на улице привязались какие-то трое — наверное, из чёрных сотен». В анонсе к спектаклю Олег Липовецкий сообщает, что «язык пьесы звучит абсолютно современно, за исключением пары устаревших слов», — но их оказывается больше, чем пара. Историческая несостыковка рождает впечатление «спектакля в спектакле», будто герои ток-шоу разыгрывают пьесу Горького на съёмочной площадке.
От этого система взаимоотношений героев напоминает игру в ролевые модели — отец, мать, муж, жена, дочь, сын, брат, сестра. Между родственниками давно порваны родственные связи — наверное, поэтому в сценическом круге формируется такая теплохладная среда, где чем выше градус эмоции, тем меньше её воздействие на зрителя. Поддерживать необходимую для эмпатии температуру помогают хореографические номера в постановке Алексея Нарутто: точные и глубоко прочувствованные движения, в которых схвачено «зерно» образа, заставляют задуматься о преимуществе пластического жанра в данном спектакле.
В работе артистов можно заметить сопротивление режиссёрской концепции. Они явно испытывают трудности, балансируя между попыткой психологического наполнения роли и тотальной условностью пространства. Завершив свою сцену, артисты не уходят, а остаются сидеть на стульях; это даёт нам уникальную возможность наблюдать героев на протяжении всего спектакля, но забирает у артистов энергию на «отыгрывание» в сценах, где они не участвуют.
Шанс на глубокую индивидуализацию роли появляется лишь у тех, чьи герои предельно «вывихнуты», физически или эмоционально. Таковы Иван Коломийцев Дмитрия Цурского и Любовь Алины Исхаковой. Дмитрий Цурский сфокусировался на театральном прошлом своего героя (в молодости он играл на любительской сцене), оттого Иван Коломийцев предстаёт не просто домашним тираном, а тираном актёрствующим. Это мужчина с орлиным профилем и блестящими от бриолина волосами, в рубашке с накрахмаленным воротничком, который режет шею. Коломийцев кричит о сострадании, не умея сострадать, и творит насилие, не замечая его. Он полон ложного пафоса и жалости к себе; его голос колеблется от бессмысленного крика до недоумения: почему дети выросли «монстрами»? В исполнении Дмитрия Цурского Иван кажется колоссом на глиняных ногах, для разрушения которого необходимо всего лишь одно усилие, но сделать его не решается никто.
Любовь — дочь жены Ивана Коломийцева, Софьи, от его брата Якова. К физическому недостатку героини Алина Исхакова добавляет речевой: её Любовь не только горбата, но и косноязычна. Удивительным образом эти недостатки делают Любу прекрасной: она не злобное и мстительное существо, а просто изуродованная девушка, обречённая на одиночество и потому настроенная враждебно. Актриса нашла для героини очень точную, мучительно-волнующую интонацию и пугающий взгляд исподлобья; её пластика инвалида врезается в память как самостоятельный образ заражённого семейства.
Незадолго до окончания спектакля в зале включается свет и Петя Коломийцев задаёт вопрос отцу, но обращается к нам: «Разве дети для того, чтобы стыдиться своих отцов? Разве они для того, чтобы оправдывать и защищать всё, что сделано их родителями? Мы хотим знать, что вы делаете, мы должны понимать это, на нас ложатся ваши ошибки!» Политическая окраска этой фразы не нуждается в пояснении. В пояснении нуждается, скорее, другое: видеообращение Олега Липовецкого к зрителям на поклонах. Режиссёр говорит о счастливом финале, который он, будучи несогласным с версией Горького, пробовал придумать, но который «не прижился». Зрителю, проведшему два с половиной часа в обществе заражённого семейства и невольно ассоциированному с ним, остаётся лишь одно: надеяться, что его жизнь не пойдёт по сценарию семейного, политического и любого другого шоу.
Фото: сайт театра
